Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

(no subject)

.
Увидела в блоге Прилепина и восхитилась)




ЯНТАРНАЯ ЭЛЕГИЯ


Деревня, где скучал Евгений,
Была прелестный уголок.
© А. Пушкин



Вы помните прелестный уголок —
Осенний парк в цвету янтарно-алом?
И мрамор урн, поставленных бокалом
На перекрестке палевых дорог?
Вы помните студеное стекло
Зеленых струй форелевой речонки?
Вы помните комичные опенки
Под кедрами, склонившими чело?
Вы помните над речкою шалэ,
Как я назвал трехкомнатную дачу,
Где плакал я от счастья, и заплачу
Еще не раз о ласке и тепле?
Вы помните… О да! забыть нельзя
Того, что даже нечего и помнить…
Мне хочется Вас грезами исполнить
И попроситься робко к Вам в друзья…



© Игорь Северянин







V

(no subject)

.



Мимо этой даты пройти не могу. Катаев был моим любимым писателем детства, но и много позже я с огромным удовольствием читала его последние книги "Алмазный мой венец", "Трава забвения" и "Святой колодец".  Текст Богоявленского интересен, но как любое биографическое сочинение, в той или иной мере субъективен)






День в истории. 28 января в Одессе родился знаменитый советский писатель, который сражался за Новороссию
Григорий Богоявленский  28.01.2020, 01:01 



28 января 1897 года в Одессе в семье учителя епархиального училища из вятского духовенства и полтавской дворянки родился Валентин Петрович Катаев. Да уж, не самое благостное начало биографии долгожителя советской литературы!

Если бы Валентин Катаев начал свой путь в еврейской семье, чтобы можно было рассказывать о трудностях взросления в «тюрьме народов», то тогда… А что тогда? Другом его с ранних лет был Эдуард Багрицкий, у которого «Над колыбелью ржавые евреи / Косых бород скрестили лезвия».

Правда, еврейские семьи Валентин Катаев создавал дважды — сначала ненадолго с Людмилой Гершуни, а затем на полвека с Эстер Давидовной Бреннер.
«В советские времена была такая профессия — жена писателя. Эстер Давыдовна, жена Валентина Петровича Катаева была такой женой. Она ему была и нянька, и психотерапевт, и кулинар, и парикмахер, и пресс-секретарь. В девять утра она с подносом входила к Валечке в спальню: «Валечка, твой кофе». И это был совершенно изумительный брак…» — вспоминала соседка Катаевых по даче Дарья Донцова.

Или вот появился бы Катаев на пролетарской окраине, то насколько было бы проще подавать биографию классика советским школьникам. А так ему пришлось придумывать Гаврика Черноиваненко в повести «Белеет парус одинокий» и трёх ее сиквелах, чтобы детство, отрочество и юность мальчика Вали и его младшего брата Жени не выглядели бы совсем уж старорежимными.

Но если «красной» революционной юности у мальчика Вали не было совсем, то Жене было уже полегче. Евгений, младший брат Валентина Катаева, успел послужить в советском уголовном розыске, о чем мы знаем из фильма (а кто-то и из повести) «Зелёный фургон», и даже недолго служил надзирателем в Бутырке.

«… мой родной брат, мальчик из интеллигентной семьи, сын преподавателя, серебряного медалиста Новороссийского университета, внук генерал-майора и вятского соборного протоиерея, правнук героя Отечественной войны двенадцатого года, служившего в войсках Кутузова, Багратиона, Ланжерона, атамана Платова, получившего четырнадцать ранений при взятии Дрездена и Гамбурга — этот юноша, почти еще мальчик должен будет за двадцать рублей в месяц служить в Бутырках, открывая ключами больничные камеры, и носить на груди металлическую бляху с номером!» — ужасался Валентин Катаев такой перспективе, а нам оставил краткое и ёмкое изложение своей родословной.
Валентин пинками загнал брата Евгения в литературу. Под псевдонимом Евгений Петров тот писал в тандеме с Иехиелом-Лейбом Файнзильбергом, известным как Илья Ильф, и в их творчестве Валентин был третьим, но отнюдь не лишним.

А вот для биографии «врага народа» начало жизни Валентина просто идеально.

Происхождение, как уже говорилось, самое неправильное для советского человека. Образование — тем более: одесская гимназия (правда, неоконченная). Вот, например, мальчика Колю Корнейчукова, ставшего впоследствии знаменитым советским детским писателем Корнеем Чуковским, из Одесской гимназии исключили за происхождение. Совсем же другое дело!

Соответственно и раннее творчество Валентина Катаева было абсолютно русско-патриотичным.

Первой публикацией Катаева-гимназиста стало стихотворение «Осень», напечатанное в 1910 году в газете «Одесский вестник», которая с этого года выходила как печатный орган Одесского губернского отдела Союза русского народа. И это был вовсе не единичный случай. В «Вестнике» вышло несколько десятков стихотворений юного Катаева, в том числе и посвященных самой «истинно-русской» партии.

Чтобы представить себе, с чего начинал Герой Социалистического Труда и муж Эстер Давидовны, почитаем вот это:

Волнуется русское море,
Клокочет и стонет оно.
В том стоне мне слышится горе:
«Давно, пора уж давно!»
Да, братья, пора уж настала,
От сна ты, Россия, проснись.
Довольно веков ты дремала,
Пора же теперь, оглянись!
Ты видишь: на западе финны
Свой точат коварно кинжал,
А там на востоке раввины, —
Китайский мятеж обуял.
И племя Иуды не дремлет,
Шатает основы твои,
Народному стону не внемлет
И чтит лишь законы свои.
Так что ж! неужели же силы,
Чтоб снять этот тягостный гнет,
Чтоб сгинули все юдофилы,
Россия в себе не найдет?
Чтоб это тяжелое время
Нам гордо ногами попрать
И снова, как в прежнее время,
Трехцветное знамя поднять!

Знал бы автор и тем более его отец, член Союза Русского Народа, что их потомство будет евреями по Галахе, а сын классика умрет в Израиле.

Там же появились и первые юмористические рассказы Катаева.

В Одессе же он плотно общался с будущим нобелевским лауреатом Иваном Буниным. Потом воевал на румынском фронте I мировой, был ранен и отравлен в газовой атаке, удостоился двух «Георгиев» и «Анны». От фосгена голос Катаева навсегда приобрел надтреснутую хрипотцу. С первым офицерским чином Катаев получил не передающееся по наследству личное дворянство.

По официальной советской версии и собственным воспоминаниям («Почти дневник»), Катаев с весны 1919 года воевал в Красной армии. Ага, как же! Он служил сначала у гетмана Скоропадского, недолго побыл у красных, а потом в Добровольческой армии.

Здесь Катаев командовал первой башней бронепоезда «Новороссия». Бронепоезд поддерживал огнем наступавший вдоль железной дороги на Киев отряд генерала Розеншильда фон Паулина, входящий в состав войск Новороссийской области ВСЮР, а Катаев о своих воинских успехах писал Бунину. Сражаясь в Подолии с петлюровцами и красными, Валентин Катаев подхватил свирепствовавший тиф и катастрофу Вооруженных Сил Юга России, включая эвакуацию Одессы, пережил в госпитале.

Затем было участие в тайной офицерской организации, застенки ЧК и чудесное избавление от расстрела, о чем уже на склоне лет Катаев написал в романе «Уже написан Вертер».
Так он не стал ни изгнанником, ни жертвой. Более того, впоследствии стал одним из самых обласканных «Софьей Власьевной» писателей и даже выездным тогда, когда это было запредельной привилегией. Как у него это получалось?

Он очень любил яркую, насыщенную и безбедную жизнь, знал цену смерти. Бунин в «Окаянных днях» так описывал его в Одессе в годы Гражданской войны: «Был В. Катаев (молодой писатель). Цинизм нынешних молодых людей прямо невероятен. Говорил: «За сто тысяч убью кого угодно. Я хочу хорошо есть, хочу иметь хорошую шляпу, отличные ботинки…»

Но чтобы всё получилось, они с Юрием Олешей, таким же раненым русским офицером, поработали в информагентстве «ЮгРосТА» и в 1921 году уехали из Одессы.
Сначала в Харьков, где стали писать в местной прессе. Жили поначалу тяжко в гостинице. Казенные простыни сменяли на сало. Ходили босиком, продав ботинки. «На нас были только штаны из мешковины и бязевые нижние рубахи больничного типа, почему-то с чёрным клеймом автобазы», — вспоминал впоследствии Катаев.

Потом они сняли две комнаты, в одну из которых Олеша привёз из Одессы жену, младшую из сестёр Суок. «Живу в Харькове на углу Девичьей и Черноглазовской — такое невозможно ни в одном другом городе мира», — писал Катаев много лет спустя в романе «Алмазный мой венец».

Улица Девичья — это не простое место. В доме напротив родился террорист Борис Савинков и жил профессор-черносотенец Андрей Вязигин, пущенный в расход большевиками. Еще в одном соседнем доме несколько лет спустя родится режиссёр Анатолий Эфрос.

Там в жизни Валентина Катаева и произошел перелом. В столице УССР приезжим «бывшим» было проще вливаться в новую жизнь. «Органы» и кадровики кошмарили местные «осколки эксплуататорских классов», а до понаехавших у них руки доходили далеко не всегда.

Например, заведующим УкРОСТА в Харькове был поэт-акмеист Владимир Нарбут. Его брат, к тому времени покойный, был автором самостийных денег, но это не смущало тех, кто брал на работу Владимира. Он помог друзьям-одесситам обустроиться в газете «Коммунист», но отбил у Олеши жену — Серафиму Густавовну Суок.

Эту историю семейной жизни друга на склоне лет Катаев во всех подробностях опишет в романе «Алмазный мой венец». Серафима Густавовна еще была жива, а ее последний муж Виктор Шкловский (ему было хорошо за восемьдесят) говорил соседу: «Иду бить морду Катаеву!» Дошел ли он, история умалчивает. Олеша же долго страдал, а потом успокоился в браке с ее средней сестрой Ольгой.

Collapse )




(no subject)

.
Прочла с большущим интересом. Понятно, что все воспоминания и суждения биографического толка субъективны, тем не менее это значительно лучше, чем приглаженные и отлакированные биографии известных людей.


L

(no subject)

.
*   *   *
Откуда к нам пришла зима,
не знаешь ты, никто не знает.
Умолкло все. Она сама
холодных губ не разжимает.
Она молчит. Внезапно, вдруг
упорства ты ее не сломишь.
Вот оттого-то каждый звук
зимою ты так жадно ловишь.


Шуршанье ветра о стволы,
шуршанье крыш под облаками,
потом, как сгнившие полы,
скрипящий снег под башмаками,
а после скрип и стук лопат,
и тусклый дым, и гул рассвета...
Но даже тихий снегопад,
откуда он, не даст ответа.


И ты, входя в свой теплый дом,
взбежав к себе, скажи на милость,
не думал ты хоть раз о том,
что где-то здесь она таилась:
в пролете лестничном, в стене,
меж кирпичей, внизу под складом,
а может быть, в реке, на дне,
куда нельзя проникнуть взглядом.


Быть может, там, в ночных дворах,
на чердаках и в пыльных люстрах,
в забитых досками дверях,
в сырых подвалах, в наших чувствах,
в кладовках тех, где свален хлам...
Но видно, ей там тесно было,
она росла по всем углам
и все заполонила.


Должно быть, это просто вздор,
скопленье дум и слов неясных,
она пришла, должно быть, с гор,
спустилась к нам с вершин прекрасных:
там вечный лед, там вечный снег,
там вечный ветер скалы гложет,
туда не всходит человек,
и сам орел взлететь не может.


Должно быть, так. Не все ль равно,
когда поднять ты должен ворот,
но разве это не одно:
в пролете тень и вечный холод?
Меж ними есть союз и связь
и сходство — пусть совсем немое.
Сойдясь вдвоем, соединясь,
им очень просто стать зимою.


Дела, не знавшие родства,
и облака в небесной сини,
предметы все и вещества
и чувства, разные по силе,
стихии жара и воды,
увлекшись внутренней игрою,
дают со временем плоды,
совсем нежданные порою.


Бывает лед сильней огня,
зима — порой длиннее лета,
бывает ночь длиннее дня
и тьма вдвойне сильнее света;
бывает сад громаден, густ,
а вот плодов совсем не снимешь...
Так берегись холодных чувств,
не то, смотри, застынешь.


И люди все, и все дома,
где есть тепло покуда,
произнесут: пришла зима.
Но не поймут откуда.


© Иосиф Бродский (1962)



L

(no subject)

...
Что далее. А далее – зима.
Пока пишу, остывшие дома
на кухнях заворачивают кран,
прокладывают вату между рам,
теперь ты домосед и звездочет,
октябрьский воздух в форточку течет,
к зиме, к зиме все движется в умах,
и я гляжу, как за церковным садом
железо крыш на выцветших домах
волнуется, готовясь к снегопадам.
Читатель мой, сентябрь миновал,
и я все больше чувствую провал
меж временем, что движется бегом,
меж временем и собственным стихом.
Читатель мой, ты так нетерпелив,
но скоро мы устроим перерыв,
и ты опять приляжешь на кровать,
а, может быть, пойдешь потанцевать.
Читатель мой, любитель перемен,
ты слишком много требуешь взамен
поспешного вниманья твоего.
И мне не остается ничего,
как выдумать какой-то новый ход,
чтоб избежать обилия невзгод,
полна которых косвенная речь,
все для того, чтобы тебя увлечь...



© И.А.Бродский



V

(no subject)

.
Вечереет на даче, в фарфоровых стенках чай прячет летнее солнце в расплавленном янтаре. Междумирье, мираж, ее 25й час, тайный орден, роза, камень, мальтийский крест. Вот плетеное кресло, и плед, и знакомый дом, за рекой на крутом берегу заповедный лес. У нее на ладони - линии двух родов: сохранить, передать, приумножить, оставить след. Если есть что-то большее - стоит за ним пойти, если время подвластно искусству - о чем жалеть? В каждом слове есть музыка - самый простой мотив для того, чтобы нам продолжиться на земле. Вечереет на даче, она подбирает цвет, по канве событий идет непростой узор. И отныне каждая книга имеет вес, в каждой мелодии слышится этот зов. Это тонкое время сумерек, смыслов, снов, водных лилий, линий, теплого волшебства. Все, что станет новым, вырастет из основ, только избранным прикажет существовать. Ее воля железна, но поступь ее легка - нынче радость иллюзии больше, чем просто жизнь.
.
Твоим пьесам нужны декорации на века.
Галереи Гонзаго, южные рубежи.



© Кот Басё (Светлана Лаврентьева)




L

(no subject)

.
* * *
Не забывай, что ты отбрасываешь тень,
Как всё живое – дерево и пташка,
Как белый лист – он писчая бумажка,
Где шёпот!.. Что рукою ни задень,
Всё откликается, и свой имеет цвет
Любая тень, у каждой – свой оттенок,
Особенно когда течёт вдоль стенок
Лучистый день, божественный привет –
Оттуда, где оттенков акварель
Прозрачна и окрашивает тени
Твоих ладоней с пальцами растений,
Ласкающих поющую свирель,
Свирель из вишни, трепетной, живой,
По ней бежала сладостная смолка,
И розовая тень её не смолкла,
Качаясь музыкой ветвей над головой.
Не забывай, что ты отбрасываешь тень
Всего, что сквозь тебя идёт потоком,
Где в мире, столь прекрасном и жестоком,
Преображенье – высшая ступень,
Преображенье световым путём
Несовместимых с жизнью унижений!
Творцу известен путь преображений,
И с Чувством Бога мы его прочтём.
Нас любят свыше – в том сомненья нет.
Есть образы, которые читая,
Внезапно видишь: мрака тень густая
Перетекла в преображенья свет.

© Юнна Мориц


(no subject)

.
*   *    *
Давай ронять слова,
Как сад — янтарь и цедру,
Рассеянно и щедро,
Едва, едва, едва.

Не надо толковать,
Зачем так церемонно
Мареной и лимоном
Обрызнута листва.

Кто иглы заслезил
И хлынул через жерди
На ноты, к этажерке
Сквозь шлюзы жалюзи.

Кто коврик за дверьми
Рябиной иссурьмил,
Рядном сквозных, красивых,
Трепещущих курсивов.

Ты спросишь, кто велит,
Чтоб август был велик,
Кому ничто не мелко,
Кто погружён в отделку

Кленового листа
И с дней Экклезиаста
Не покидал поста
За тёской алебастра?

Ты спросишь, кто велит,
Чтоб губы астр и далий
Сентябрьские страдали?
Чтоб мелкий лист ракит
С седых кариатид

Слетал на сырость плит
Осенних госпиталей?

Ты спросишь, кто велит?
— Всесильный бог деталей,
Всесильный бог любви,
Ягайлов и Ядвиг.

Не знаю, решена ль
Загадка зги загробной,
Но жизнь, как тишина
Осенняя, — подробна.



© Борис Пастернак





L

(no subject)

.
Дождь в августе



Среди бела дня начинает стремглав смеркаться, и
кучевое пальто норовит обернуться шубой
с неземного плеча. Под напором дождя акация
становится слишком шумной.
Не иголка, не нитка, но нечто бесспорно швейное,
фирмы Зингер почти с примесью ржавой лейки,
слышится в этом стрекоте; и герань обнажает шейные
позвонки белошвейки.


Как семейно шуршанье дождя! как хорошо заштопаны
им прорехи в пейзаже изношенном, будь то выпас
или междудеревье, околица, лужа — чтоб они
зренью не дали выпасть
из пространства. Дождь! двигатель близорукости,
летописец вне кельи, жадный до пищи постной,
испещряющий суглинок, точно перо без рукописи,
клинописью и оспой.


Повернуться спиной к окну и увидеть шинель с погонами
на коричневой вешалке, чернобурку на спинке кресла,
бахрому желтой скатерти, что, совладав с законами
тяготенья, воскресла
и накрыла обеденный стол, за которым втроем за ужином
мы сидим поздно вечером, и ты говоришь сонливым,
совершенно моим, но дальностью лет приглушенным
голосом: "Ну и ливень".



© Иосиф Бродский (1988)